Николай Цискаридзе в детстве рисовал «болет» и мечтал стать воспитателем в детском саду. По мнению редакторов журнала «Интервью со звездой!» эти детские мечты, как можно более ярко и точно, описывают этого человека. Великий артист балета, педагог Николай Цискаридзе в гостях у Юлии Меньшовой в передаче «Наедине со всеми».

Юлия Меньшова: Коля, вот уже, получается, четвертый учебный год, как вы ректорствуете. И я знаю, что вы, еще и ведете класс…

Николай Цискаридзе: В этом году — да. Так сложились обстоятельства, что я еще и, непосредственно, преподаю.

Юлия Меньшова: Это ведь не только должность. Это некое такое, человеческое событие. Вы были готовы, вообще, к тому, чтобы делиться опытом? Вы накопили к тому моменту желания что-то рассказать об этой жизни?

Николай Цискаридзе: Тут есть две вещи. Первая, помните, когда мы приходили в первый класс, в самый первый класс, то на первом уроке нас просили что-нибудь нарисовать. А потом опрашивали: Кем ты хочешь стать?

Я очень хорошо помню этот день, и мама долго хранила мой рисунок. Я нарисовал балерину и написал сверху «болет». Как мама всем шутила: Наверное, это от слова «боль».

И когда нас опрашивать стали: «Кем ты хочешь стать?», вокруг меня дети так отвечали бойко. Кто-то хотел, как обычно, космонавтом, кто-то учитель. Вот дошла очередь до меня, и я сказал: «А я хочу быть воспитателем в детском саду». У меня все случилось в жизни. Как бы, я напророчил себе и то и другое.

Юлия Меньшова: …И боль, и балет, и воспитатель детского сада.

Николай Цискаридзе: А что касается преподавательской деятельности… Знаете, там так сложилось, что мои педагоги, которые меня учили в училище, они сразу поняли, что у меня есть способности очень быстро запоминать текст за всех. И я очень хорошо запоминаю грамматику. Что меня можно, в любой момент, начать допрашивать. Я тут же все отвечу. И они меня привлекли к преподавательской деятельности. Вот, с самого, с самого начала моей карьеры. Последние 10 лет службы в Большом театре я числился еще и педагогом-репетитором.

И второй момент, который меня всегда очень останавливал в этой профессии: Слишком много меня окружало бывших звезд, которые не могли сделать этот переход. Которые начинали завидовать своим…

Юлия Меньшова: Молодым ученикам.

Николай Цискаридзе: Да, ученикам, так сказать. Потенциальным, да. И меня, как артиста, это безумно раздражало. Потому что, у меня был другой пример перед глазами. Пример моего педагога в училище — Пестова Петра Антоновича и моего главного педагога в театре — Марины Тимофеевны Семеновой. Вот эти два человека — как раз были фантастическими воспитателями. Не только, как для профессии, они мозг воспитывали. И вот, ориентируясь на их опыт, то, как они со мной себя вели, с другими моими коллегами — я и стал эту профессию осваивать. И меня ничего не раздражает. Другое дело, что в момент, когда ты оказываешься по другую сторону баррикад – ты полностью теряешь собственное «я». Ты обязан жить интересами человека, с которым ты работаешь. Это очень сложно. Потому что, это съедает силы — в 10 раз больше. Времени — в 10 раз больше. И в какой-то момент ты, действительно…

Если ты делаешь это честно, ты очень сильно живешь не своей жизнью.

Юлия Меньшова: Про себя, в детстве, вы говорите: «Все родственники мне тогда, в детстве говорили: «Лучше быть большим человеком в маленьком городе, чем маленьким в большом». Это относительно вашего переезда в Москву?

Николай Цискаридзе: Да. Но я, будучи еще совсем ребенком, им отвечал: «Я буду большим человеком в большом городе».

 

Юлия Меньшова: Что скажете по поводу этого предощущения судьбы? Вам кажется, что каждый человек, в принципе, может быть успешен?

Николай Цискаридзе: Да! Но очень часто многим людям мешают. Ага. Часто многим мешают. И еще момент, Юля…

Я понимаю сейчас, опять таки, по прошествии: Если бы мне так сильно не мешали – я бы, может быть, и не пошел бы.

 

Юлия Меньшова: То есть, у каждого свой стимул?

Николай Цискаридзе: Да. Вот для меня — это был стимул. И для меня второй был стимул, очень такой, когда переступил порог хореографического училища. Я, по реакции людей, которые на меня реагировали, понял, что я — исключительный ребенок. Потому что, все стали охать и ахать. А я, до 10 лет — этого никогда не себе не ощущал. Потому что, самый большой комплимент, который я слышал: «Ой, какие красивые глаза у мальчика». Все. А тут все замирали. Боже. Да. И говорили: «Боже, какой длинный ахилл! Какие стройные ножки, какие щиколотки! Какая выворотность!!!» Ну, и т.д., т.д. И это бесценно, это тоже. Это то, что не дается мальчикам, вообще. А тут — было все сразу, с первой секунды. И это то, что дает ощущение, что ты — на своем месте. И то, что не хочешь потерять. Мне дало безумное ощущение превосходства. И я помню, как мне это льстило, как меня это радовало. С этим боролась мама, очень долго.

И мой школьный педагог боролся с этим очень жестоко. И отчасти, я ему очень благодарен, что он вырастил во мне человека, который всегда сомневался.