Мы продолжаем  публиковать беседу великого скульптора и художника Михаила Шемякина с Владимиром Познером. Что кроят в себе русские народные загадки? За что Шемякин любит Петербург? Насколько велико влияние религии на современное общество? Об этом и пойдет речь в третьей части нашего интервью.

 Читайте 1 часть

Читайте 2 часть

Владимир Познер: Итак, современное искусство…

Михаил Шемякин: Вы в нем разбираетесь? Нет? Ну, видите, вы — чудесный человек. Вы воспитывались за границей и выросли там. Сразу на вас — этакая печать нормального, разумного человека есть. А меня вот поражает эта история сегодняшняя. Я приехал, как раз, в разгар скандала.

Люди бушуют и обвиняют Пиотровского, который сделал выставку Фабра… Ну, вы знаете. Этого замечательного, интересного мастера, колоссального экспериментатора, признанного во всем мире, но почему-то отторгаемого определенной публикой у нас. Идут протесты, идут какие-то демонстрации дурацкие.

Публика кричит, что это издевательство над животными. Вывесили чучело и все. Ну, во-первых, это глупость великая. Потому что, тогда вы идите в музей зоологи – и там висят чучела. Да. А как мы будем учиться природе, если мы не будем рассматривать чучело мышки? Начиная от чучела зверька и доходя до чучела тигра, или царя зверей — льва. Верно? Это первый общий момент явной не умности, скажем мягко. Второе: Меня всегда удивляет, почему люди, когда они приходят в научный институт какой-то… Ну, представьте, что они попали в химическую лабораторию какого-нибудь крупного института. Булькают какие-то колбы, что-то переливается, из зелененького в розовенькое. Висят какие-то немыслимые китайские грамоты на стенах — это формулы, формулы, формулы и формулы. Ведь этому же человеку не придет в голову, что он не понимает. Но придет в голову объявить это идиотизмом.

Искусство — это сложнейший продукт нашей психики, нашей души. Производство нашего котелка — это ведь самый сложный продукт, сложнейший. Почему люди считают, что они должны, не имея абсолютно никакой подготовки к тому, чтобы понять, что такое современное искусство, объявить это сразу большой «бякой», как это у нас принято и требовать запрещения показа определенных вещей. Ну, ведь это же мы расписываемся в собственном невежестве и глупости.

Владимир Познер: А что бы вы сказали тем людям, которые говорят, что очень многое в современном искусстве – это чистейший обман. Что, на самом деле, под маркой современные искусства – ТАКОЕ представляется и продается. Кстати говоря, за очень большие деньги. Что, на самом деле, к искусству не имеет никакого отношения.

Михаил Шемякин: Вы знаете, это, конечно, и такое есть, безусловно. Ну а что, в эпоху господство социализма — обмана не было? Были гениальные художники, которые нашли какую-то нишу – это книги, иллюстрации, пейзажи, портреты. Вот, например, я, очень ценил всегда Аникушина, Томского. Мы дружили с Кербелем. Казалось бы, мы — идеологические враги. А, тем не менее, они ко мне всегда относились с большим респектом, и всегда мы любили друг друга. Потому что, мы понимали, что мы любим одно – это профессионализм и гармония.

Владимир Познер: Но ведь было масса «залипух» в эпоху советского быта. Верно?

Михаил Шемякин: И на сегодняшний день, ни для кого не секрет, что существует художественная мафия. Может, человек, который никогда в жизни не брал в руки глины и не слепил шарика из хлеба за обедом. Что любил делать мой отец почему-то, но он же не объявлял себя скульптором. А сегодня человек берет и делает шар, выставляет его или просто что-то делает. Шар может быть продан за 3-4 миллиона долларов.

 

Владимир Познер: Ну вот, чучело акулы, вы знаете, было продано за 12 миллионов.

Михаил Шемякин: Кстати, если вы хотите вообще понять, что это такое… Вы читали или нет книгу Томсона «Как продать чучело акулы за 12 миллионов»?

 

Владимир Познер: Нет, нет, книги такой я не читал.

Михаил Шемякин: Это профессор Гарвардского университета. Книга переведена, кстати, на русский язык. Это профессор Гарвардского университета, который озадачил современный рынок. И он два года изучал: что же это такое — чучело акулы за 12 миллионов? Или еще бывают более потешные вещи, которые я просто не могу озвучить.

И он (Томсон) сделал интереснейший анализ: Как художественная мафия работает, вообще. Как создается имя художника, который совсем не художник.

Михаил Шемякин: Да, такое присутствует. Но сам эксперимент очень важен. Поэтому зачеркнуто то, что в современном искусстве, особенно там, в Америке, в Англии, происходят интереснейшие моменты эксперимента новых материалов и прочее. Мы не можем отказываться от этого. Но представьте себе: мы приходим сегодня где-нибудь в Бельгии в мастерскую какого-нибудь художника, а он сидит и на старой доске великолепно выполняет тот же натюрморт, который выполняли его пра-пра-пра-дедушки. Питер Класс, например. Вам станет страшно. Верно? Потому что вы подумаете, что вы попали в какое-то другое время. Что машина времени вас занесла куда-то. Мы двигаемся куда-то. И искусство, конечно, видоизменяется. И это очень важно. А с разбегу о телегу, как у нас принято в России… Раз мы не понимаем это — значит это надо перечеркнуть, то это очень страшно.

 

Владимир Познер: Можно ли сказать, что искусство вообще, в определенном смысле, элитарно?

Михаил Шемякин: Вы знаете, мы пытаемся доказать, что существует элитарное искусство и существует искусство для народа. Вот я сейчас, и уже 5 лет, занимаюсь очень интересным проектом. Это проект «Русские загадки», по книге Садовникова 1901 года «2000 загадок».  Я иллюстрирую их. Я показываю уникальность мышления русского мужика, так называемого. Которым, в свое время, аристократы брезговали, говорили по-французски. Знаете, следующий год (в 2017 году исполняется 100 лет со дня октябрьской революции) будет очень сложный. Будет очень много, как у нас говорят на Брайтон Бич, кусалова. Будут ходить люди с портретами государя императора, кто-то будет петь революционные песни и прочее. Поэтому я говорю, что здесь очень сложные моменты и в изобразительном искусстве.

Потому что я считаю, если народное искусство взять… Человек рождается, будь он крестьянином, хоть кем, он рождается с абсолютным вкусом. А уродуем этот вкус мы, художники. Понимаете?

То есть, мы делаем каких-нибудь пупсиков, для каких-то, более богатых людей. Мы делаем фарфоровые вещи, но мы забываем о том, что русская вятская игрушка зашибает все эти фарфоровые вещи. Потому что, сам народ обладает колоссальным талантом. Вот загадки, которые родили и Ханса, и прочих. Я, наверное, делаю один из уникальнейших проектов. Потому что, загадки настолько абсурдны…

Вот это умение русского мужика — пройтись по лезвию ножа между абсурдом и реальностью! А я это перевожу в рисунки. Я еще больше запутываю читателя и зрителя. Но я четко двигаюсь от текста. Поэтому, это очень интересный момент, который показывает, насколько же уникален русский народ! Насколько это глупое заблуждение – разница между элитарным искусством и народным искусством, или искусством для масс. Народ уникален, а сделать из него можно массу. Из него можно сделать озлобленную толпу. Надо сказать, что есть тенденция у нас, в современном обществе — что-то из народа начинать новое лепить. Это меня всегда настораживает. Я сейчас посмотрел очень интереснейший фильм Кирилла Серебренникова, называется «Ученик». Вы не видели?

Владимир Познер: Еще нет.

Михаил Шемякин: Это очень страшный фильм. Как один мальчик, психически ненормальный, который постоянно цитирует Библию, Евангелие. Казалось бы, его нужно, просто на просто, отдать в больничку подлечить немножко. Так сказать, привести в порядок, помыть. Но, тем не менее, выясняется, что вся школа, во главе с директором, вдруг начинает подчиняться этому маленькому злобному существу. Которое, в конце концов, убивает даже своего приятеля на религиозной почве.

Понимаете, это очень сложный, интересный фильм Кирилла Серебрянникова, который говорит, вот такой притчей о мальчике – о сегодняшнем обществе. О том, куда мы идем. Вот к этому кликушеству. К тому, что церковь начинает вмешиваться во все дела. Говорит, что хорошо, что плохо. И это, так сказать, действительно опасный момент.

 

Владимир Познер: Когда вы уехали, вам было 28 лет. Вам сколько было лет, когда вы уже вернулись?

Михаил Шемякин: Мне было 40 с лишним, да, да.

 

Владимир Познер: То есть, прошел большой период.

Михаил Шемякин: Ну, почти 20 лет я был.

Владимир Познер: У вас было ощущение, что вы вернулись домой?

Михаил Шемякин: Вы знаете, конечно, когда я попал в Петербург, который я люблю всей душой… Ну да, Петербург, да. На этих улицах я почувствовал, что я у себя дома. Но сказать, что общество, в которое я попал в то время, еще очень такое тревожное, это был 1989 год, по-моему… Конечно, сказать, что я попал домой и почувствовал себя среди своих — это было бы совсем неправдой. Друзья – да. Но общество, по-прежнему, было больное. По-прежнему, было опасное и сложное.

 

Владимир Познер: Где-то я прочитал, что вы сказали, будто бы вы себя чувствовали иностранцем здесь, в России.

Михаил Шемякин: Ну, навряд ли, я чувствовал себя иностранцем. Мы всегда хотели чувствовать себя иностранцами. Это раньше. Когда покупали джинсы, если тебя принимали за иностранца… Потому что мы же были люди второго сорта. «Отойдите, это для иностранцев, это не для вас, сейчас иностранцы пойдут». Конечно.

И ты чувствовал себя в полном дерьме, понимаете? Вообще, таким человеком второго, если не третьего, сорта.

Владимир Познер: Но сейчас этого нет, согласитесь?

Михаил Шемякин: Сейчас этого нет. Сейчас иностранцы у нас жмутся по углам. Того и гляди, сейчас начистят физиономию. Я не знаю, где вы слышали.. Я говорил, что мы всегда были где-то внутри, в Советском Союзе духовными эмигрантами. То есть, эмигрантами не во Францию. А эмиграция в свой мир.

Владимир Познер: Понимаю, да. И это уже считалось преступлением. Я имел в виду другое. Что долгое пребывание там, в данном случае, во Франции, в Америке, могло так на вас подействовать, когда вы вернулись и…

Михаил Шемякин (перебивает): Что забыл, как называются грабли? Пока они мне не хлопнут по лбу? Нет, такого со мной не происходило.

Вы знаете, я вспоминаю один очень интересный момент. У меня как раз спектакль только что кончился. В Александринке три дня показывали мой спектакль, который привез Стас Намин. Это пьеса, которая называется «Нью-Йорк. 80-е. МЫ!» — это дневник моей жизни, как бы, зарисовки с натуры.

Читайте заключительную часть беседы Михаила Шемякина с Владимиром Познером в журнале «Интервью со звездой!»

Join the discussion 5 комментариев

Оставить отзыв