Мы продолжаем  публиковать беседу великого скульптора и художника Михаила Шемякина с Владимиром Познером. Как Шемякин стал Шемякиным? Где творческому человеку вольготно живется на белом свете? И какое оно – настоящее современное искусство? Об этом и пойдет речь во второй части нашего интервью.

 Читайте первую часть беседы Шемякина и Познера, где великий художник рассказывает о том, как оказался за границей.

 …Михаил Шемякин: Поэтому однажды я попал в Нью-Йорк и влюбился в него с первого взгляда. И понял, что я должен жить там. Хотя бы для развития моего искусства.

 Владимир Познер: Но ныне вы не живете там?

Михаил Шемякин: Вы знаете, случилась перестройка. Если б ее не было, конечно, я бы продолжал жить в Америке. Но дело в том, что для того, чтоб быть ближе к России… Ведь у меня две родины — большая и малая. Я ведь наполовину кавказец, что сегодня не очень модно. А я всегда подчеркиваю в своих интервью, что я — лицо кавказкой национальности. Моя настоящая фамилия – Карданов. Сам кабардинец, по отцу. Поэтому, у меня малая родина, и большая – это Россия.

 

Владимир Познер: А почему Шемякин?

Михаил Шемякин: Потому что моего отца, когда в революцию погибли его родители и его родня ближайшая, усыновил белый офицер — Петр Шемякин. Которого тоже через два года расстреляли. Так что мой отец потерял двух отцов, родного и приемного. И осталась фамилия. А так, конечно, он всегда подчеркивал.

 

Владимир Познер: Ну, значит, после перестройки вы уехали из Америки?

Михаил Шемякин: Я уехал, для того, чтоб быть ближе к России, работать. У меня появилась возможность посещать Россию, ну и работать.

Я проработал 8 лет в Мариинском театре. Я ставил балеты у Валеры Гергиева, который тоже кавказец, как вы знаете. В то время Махар Вазиев – осетин тоже, он тоже был кавказец. Я помню, когда я сделал своего знаменитого Щелкунчика, новую версию, то, как раз была статья: «Три горца поставили спектакль».

Владимир Познер: Но живете вы во Франции?

Михаил Шемякин: Во Франции. Я живу в Бери. Недалеко от Парижа.

 

Владимир Познер: А вы гражданин какой страны?

Михаил Шемякин: Америки.

 

Владимир Познер: Америки? Когда вас представляют, как «русский американский художник» — это справедливо?

Михаил Шемякин: Я думаю, справедливо. Потому что я всегда подчеркивал и декларировал то, что я — русский художник, представитель русской школы. Этим я очень горжусь. Но по паспорту, по принадлежности, так сказать, к различным бытовым делам, я — американец, вы знаете.

 

Владимир Познер: Скажите, вам не предлагали никогда вновь вернуть вам российское гражданство?

Михаил Шемякин: Мне предлагали, и я отказался.

 

Владимир Познер: Потому что…?

Михаил Шемякин: Потому что, по законам американским, если вы — не двойного розлива… Если, допустим, папа — американец, а мама — русская, тогда можно иметь два паспорта. А если у вас папа — кабардинец, а мама — русская, то все равно вы должны иметь один паспорт. А потерять американский паспорт я никак бы не хотел.

 

Владимир Познер: Я очень хотел вас спросить, вот о чем. В советское время художники нонконформисты жили в постоянной опасности, в постоянном давлении. Ну, мы все знаем, бульдозерами когда разогнали выставку, и прочее. Как вы сами говорите, арестовывали. Вот это все кончилось. Исчезла советская власть. Пожалуйста, пишите, что хотите. Вперед! И что? То есть, власть поняла, что мы не представляем той опасности. И власть сказала: Делайте, что хотите. Да, но когда была вот эта, власть страшная…

Михаил Шемякин: …То было больше интересных художников, вы это хотите сказать? Были яркие художники.

 

Владимир Познер: Совершенно верно. А куда это делось? Почему, когда несвобода – она способствует, появлению каких-то настоящих личностей? Вроде бы так получается. А когда: «На, нате, делайте, что хотите», то куда-то это все уходит. Или это просто временное такое явление, а такой закономерности нет?

Михаил Шемякин: Знаете, я вспоминаю очень интересный разговор Гогена, по-моему, с Валаром. Гогена спросили: «А считаете ли вы, что страдания обостряют талант?». На что Гоген ответил: «Страдания обостряют талант. Но когда его слишком много, они его убивают».

И вот мне кажется, что сопротивление, которое мы должны были выработать в себе, сделало свое дело. Нам надо было искать книги редкие. Потому что, книги в то время, как я учился в средней художественной школе при Академии Репина, можно было читать только прямо в Академии. Была великолепная академическая библиотека. Я как сейчас помню, книги по современному искусству были помечены красными значками: треугольник, кружок и красный квадрат. И все зависело от цвета. Каждый кружок обозначал степень опасности данной книги. Так называемый, спецхран. Это, прямо, мы видели…

Владимир Познер: Да, вы видели. Но не всякий человек мог взять эти книги.

Михаил Шемякин: Именно. Это выдавалось только профессорам. Или, допустим, с кружком выдавалось. Или только тем людям, которые 5 или 10 лет в партии. В общем, вот такой был бред. Что мы делали? Мы знакомились, заводили платонические романы с библиотекаршами молодыми. Начальство уходило, и они в лифчиках, в трусах, выносили нам эти книги в дальнюю комнату. А мы сидели, создавали самиздат. То есть, мы фотографировали, делали такие маленькие книжки. Примитивные, тех мастеров, которые нам нравились. То, есть мы рвались к этому. Сегодня — изобилие информации. И книги, какие хотите. Теперь ко мне приезжают студенты, я ведь профессор Академии имени А.Л. Штиглица. Я преподаю вот уже третий год, занимаюсь группой из 10 человек. Потом, ко мне очень много по контрактам приезжают молодых студентов заниматься во Францию.

Даже когда приезжает молодая профессура, к стыду своему, я обнаруживаю, что мне не о чем с ними разговаривать.

 

Владимир Познер: Почему?

Михаил Шемякин: Потому что это белые листы бумаги. Я не говорю о том, что они не знают, допустим, Шёнберга, Веберна, Берга… Которых обязаны знать. Также как Леонардо, допустим, и всех ведущих трех художников эпохи возрождения. Тех, кто создали атональную музыку. Но не знать Рабле, Бодлера, Верлена, Рембо!!! То есть, то, что мы знали в то время, когда фактически, почти все было запрещено. Поэтому я создаю не только профессиональную программу. Потому что, они не знают ни Фонтану, ни каких других художников, которые уже давно умерли. Я говорю: «Ну, ребята, как же так, вообще. Художник умер, а вы еще до сих пор даже не потрудились узнать, что же он сделал». А это — ведущие мастера в западном мире. И вот приходится создать программу и музыкальную, и литературную, и поэтическую, и, естественно, профессиональную.

Владимир Познер: Почему это происходит?

Михаил Шемякин: Я не понимаю! С одной стороны, хочется подумать о том, что они — такие плохие. А с другой стороны, я понимаю, что на ребят свалилось такое количество информации, она так легко достается. Например, мои студенты не пользуются телефонами, не пользуются записями. У нас все идет по старинке: ручка и конспекты. Потому что они надеются только на одно: у них в кармане лежит этот айфон или телефон. Смартфон, скажем, и все. И все!

Им не нужно запоминать. Утрачивается самое важное в их черепке: они разучились запоминать. Понимаете? Я через три дня спрашиваю — памяти нет никакой. И вот это страшно.

Понимаете, мне кажется, что на сегодняшний день мы переживаем довольно сложный момент в образовательной программе. Не говоря о том, что я наблюдаю, что творится с образованием. Это, вобщем то, где-то на уровне катастрофы. Сейчас я как раз подымал вопросы и хочу их вам, так сказать, осветить. Довольно печальная история происходит с музеями. Потому что, раньше я, будучи учеником художественной школы, имел право копировать в Эрмитаже любую картину. Я мог рисовать столько, сколько мне угодно. Потому что, я — ученик художественной школы. На сегодняшний день, студенты Академии художества должны платить за то, что они могут рисовать в музее.

 

Владимир Познер: Это кто постановил?

Михаил Шемякин: Это постановили музейщики.

Владимир Познер: Вот, например, Пиотровский…

Михаил Шемякин: Пиотровский не подписывал. Подписывают его заместители. Подписи Пиотровского, ни под одним таким документом, не стоят. Возьмем, к примеру, музей этнографии. Казалось бы, костюмы, горшочки и мебель. Я провел в этом музее 12 лет. Потому что, я всегда учился у народного искусства.

Когда меня спрашивают: «А кто ваши учителя?», то я говорю: «У многих моих учителей нет имен». Это кокошники, это горшки, это самовары и прочее. Там я учился форме, там я учился цвету. И мои студенты обязаны работать там, рисовать. Дело в том, что 2000 рублей в день, если ты рисуешь, — для студентов это очень много. Это много, конечно. А они должны рисовать целый месяц.

Владимир Познер: Ну, может быть, вас услышат? Это очень странная история, на самом деле.

Михаил Шемякин: Нет, я вас сейчас объясню, почему. Я встретился с директором. Мои студенты, студенты Шемякина — они бесплатно. Но сейчас получили разрешение все, остальные все. И мне директор этнографического музея сказал: «Михаил, а что мы можем сделать? Решение министерства культуры было, что дети до 15 лет – должны ходить в музеи бесплатно. Наш музей существует на жалкие копейки, которые нам выделяет государство. А из-за решения вот такого мудрого, министерства культуры, я потерял только за один год — 2 миллиона рублей.

Читайте третью часть беседы Михаила Шемякина и Владимира Познера в журнале «Интервью со звездой!»

Читайте заключительную четвертую часть беседы