Этим материалом мы начинаем публиковать беседу великого скульптора и художника Михаила Шемякина в передаче «Познер». Беседа – самое правильное слово здесь. Мы знакомимся с мнением сразу двух человек, которые не понаслышке знают, что такое эмиграция. Речь в первой части интервью пойдет именно об этом: Как Михаил Шемякин уехал из СССР? Что он думает о западном мире?

 Читайте анонс беседы Шемякина и Познера, где великий художник говорит о своем знакомстве с Владимиром Путиным.

 

Владимир Познер: Я бы, пожалуй, хотел вот с чего начать. Я сын эмигранта. Мой отец, когда ему было 14 лет, вместе с папой, мамой и двумя сестрами эмигрировал из Санкт-Петербурга, вернее тогда Петрограда, в 1922 году. Его родители сначала поддержали революцию. Но потом, как и очень многие, поняли, что что-то это не то. И они эмигрировали сначала в Берлин, потом в Париж.

Михаил Шемякин: Скажите ваш отец, по-моему, состоял в обществе «Серапионовых братьев»?

 

Владимир Познер: Нет, это двоюродный его брат, тоже Владимир Познер. Это был самый молодой из «Серапионовых братьев», да. И поэтому, когда я рос, я видел довольно большое количество эмигрантов первой волны. И хоть я по-русски не говорил, поскольку дома мама – француженка, я родился во Франции, папа прекрасно говорил по-французски. Тем не менее, я общался с довольно большим количеством людей и постепенно я понял две вещи. Во-первых, они все очень любили Россию. Во-вторых, они прекрасно говорили по-русски. И делали все возможное, чтобы их дети сохранили русский язык. Поначалу надеялись, что ненадолго уехали, потом поняли, что видимо на всю жизнь. Но, тем не менее, оставались, по сути своей, русскими. Хотя у них паспорта были там разные, понятное дело. И очень сильно отличались от последующей миграции, в частности 1970-х годов, а уж потом миграции горбачевского времени. То есть, вот этой волны, которая могла ехать без всяких проблем.

Я только, что был в Америке, выступал перед русскоязычной публикой, сначала в Нью-Йорке, потом в Майями, в Сан-Франциско, в Лос-Анджелесе. У меня свое мнение о том, что это за эмиграция. Мне было бы интересно узнать, что думаете вы. Я понимаю, что вы эмигрант поневоле, то есть вас просто выкинули. Это не то, что вы сами уехали. Во-первых, почему вас выкинули, скажите мне? А потом уж дальше будем говорить на эту тему.

Михаил Шемякин: Ну, вы знаете, я был арестован в 1971 году, и мне…

Владимир Познер: За что вас арестовали?

Михаил Шемякин: Меня арестовали, как часто арестовывали художников — просто арестовали. Привезли в большой дом, где со мной состоялась беседа полковника Попова, который сказал очень интересную фразу.

Говорит: «Вы поймите простую истину на сегодняшний день, важную для вас. Союз художников вам быть на свободе не даст. Мы вынуждены будем вас рано или поздно арестовать. Наверное, очень рано. Или посадить в сумасшедший дом, в котором вы уже побывали. Но на сей раз — на очень долгий срок. Это всегда Кащенко… После принудительного лечения, проведешь 2-3 года в больнице. Или же мы вас посадим — из лагеря вы не выйдите. Или же мы вам предлагаем бесшумно покинуть страну, с условием, что вы даже не попрощаетесь с родителями».

 

Владимир Познер: Даже так?

Михаил Шемякин: «С условием, что вы не возьмёте с собой ничего в руки. Пакетик туристический… Можете что-то купить в ларьке, но даже маленького чемоданчика вы с собой не берете. Вот такое условие. Выбирайте». Ну, естественно, я выбрал.

 

Владимир Познер: Вам сколько было лет?

Михаил Шемякин: Мне было 28 лет. Политикой я не занимался. Поэтому, когда часто журналисты говорят: «перед нами выступает диссидент Шемякин», я всегда говорил, что это слово «диссидентство» — оно куда-то уходит в историю.

А я всегда подчеркивал, что я никогда не был диссидентом.

 

Михаил Шемякин: Диссидент – это мой друг Володя Буковский, это Наташа Горбаневская, ныне покойная. Которые выходили на площадь, и за три минуты протеста против ввода войск в Чехословакию — получили по три года лагерей. А я был инакомыслящий. А инакомыслие — это тоже считалось в то время преступлением. Поэтому я писал по ночам картины, днем работал чернорабочим в Эрмитаже. Греб снег, работал на городской помойке. Не мешал союзу художников. Время от времени, какие-то были у меня выставки, как у художников-нонконформистов, в клубе журнала «Звезда» или в консерватории. Это раздражало людей, которые были у большого официального корыта. Ведь проблема была не в борьбе с нами и с нашим искусством, которое было попыткой увидеть мир своими глазами (то считалось уже преступлением). А, просто напросто, был страх, что молодые художники – интересны людям. Нами начинала интересоваться техническая интеллигенция, покупать какие-то наши жалкие картины. И власть боялась, что со временем мы можем привлечь к себе больше внимания. Борьба шла обычно за это.

Поэтому с нами расправлялись просто, как повар с картошкой. Тем более, что в 1960 году советская медицина взяла на вооружение термин «вялотекущая шизофрения». А по этому диагнозу, ну я вас мог бы, если б был психиатром, посадить в «дурку». То есть, любого человека можно обвинить или заподозрить в том, что у него тихо-тихо развивается шизофрения.

 

Владимир Познер: Значит, вы уехали и действительно не сказали родителям ни слова?

Михаил Шемякин: Нет. Мне было запрещено. Ни с кем и никому.

 

Владимир Познер: Но когда они узнали, что вы…?

Михаил Шемякин: Мне разрешили позвонить родителям только через два месяца после того, когда я буду уже во Франции. Это было условие. Вот сейчас такая вышла книга, там есть 10 том истории КГБ. И вот там вспоминает один из полковников, который фактически спасал меня от 64-й статьи. У меня была 64-я статья.

 

Владимир Познер: Это какая?

Михаил Шемякин: Это измена родине. В чем я изменял? И когда у меня было время ей изменять, я догадаться и не могу. Это, как раз, в моем спектакле в Нью-Йорке, который идет в театре у Стаса Намина.

Я как раз рассуждаю на эту тему и говорю: «А когда? Днем я работаю на городской помойке, ночью пишу картины. А где время для того, чтобы изменять родине?».

Владимир Познер: И вот вы оказались… В Париже, да?

Михаил Шемякин: Я оказался в Париже. Тогда я был представителем, так называемой, третьей волны эмиграции. Вы вот, в своем рассказе, упустили одну волну, которая считается второй. Вторая волна – это была послевоенная. Это в основном были власовцы, с которыми я сталкивался. Это те которые ушли с немцами, фактически. И которые понимали, что им возвращаться никак нельзя. То есть, была первая волна — это белогвардейцы, которые уехали, я многих знал. И просто интеллигенция, очень много. Я знал графа Ланского, который военным приехал в Константинополь. И многих знал других эмигрантов. Что меня поражало… Вот вы, как раз сказали, что ваши родители думали, что они вернутся, да?

 

Владимир Познер: Это мой папа, его родители. Ему было 14 лет, да.

Михаил Шемякин: И я как раз вспоминаю… Когда я приходил к Струве, к старым эмигрантам — в их прихожих я всегда видел такие потрескавшиеся старые баулы, чемоданы кожаные, покрытые пылью. И меня всегда это удивляло: Почему у каждого эмигранта я видел вот это скопление старых саквояжей? И потом один из них на мой вопрос ответил. Говорит: «Дело в том, что мы когда приехали и попали в эмиграцию, то мы дали такую своеобразную клятву друг другу, что мы распакуем это все, когда кончится революция. Она кончится буквально на днях. И мы через пару месяцев вернемся в Россию». И вот эти баулы, так и оставались открытыми. Их хоронили на Сент-Женевьев-де-Буа, потом их внуки открывали эти пыльные чемоданы. И я помню, что мой друг сделал довольно большие деньги на том, что он скупал вот эти старые платья, открытки, какие-то письма и прочее. Многие, кстати, не говори по-русски. Вот ваши родители тоже.

 

Владимир Познер: Мой отец.

Михаил Шемякин: Родители сохраняли русский язык. Но когда я сталкивался, допустим, с Трубецкими, или с некоторыми представителями рода Шихабских, их дети не говорили на русском, и внуки не говорили. Потому что, они желали чтобы их дети, так сказать, вливались органично в это общество. И, вообще, это было не модно. Было в Америке, вы тоже знаете, многие меняли свои фамилии. А я был представитель третьей волны, нас было не много. И, конечно, мы старались держаться вместе.

Вы знаете, есть такое понятие — коммунальная квартира. Вот я как раз наблюдал, но не знаю, в первой волне или во второй. А в нашей волне всегда сохранялся этот элемент коммунальной квартиры: мелкие склоки, доносы. Доносы уже писались не в КГБ, а писались в DST, допустим, во Франции. В Америке я тоже попадал под колпак, так сказать. Нашими людьми писались доносы в FBI, естественно, в ЦРУ и прочее. Мы, как-то воспитывались в этой системе. Есть такой особый, мне кажется, советский ген, который сейчас начинает снова просыпаться.

Потому что знаете, когда была перестройка — не до доносов было. Знаете, люди отстреливали друг друга. Свалить — кому и на кого? И тем более, разогнали КГБ. Разогнали аппаратчиков профессиональных.

Владимир Познер: Для вас есть принципиальная разница между, скажем, первой эмиграцией и третьей? Или для вас это, примерно, одно и то же, в общем?

Михаил Шемякин: Нет, нет, конечно. Это совершенно разные категории людей. И разные взгляды на жизнь, разный язык. Я никогда не забуду, как я дружил с художником Алексеевым, знаменитым иллюстратором и создателем первых объемных мультфильмов. И он всегда изводил меня тем, что он говорил. Как только я начинаю говорить , он перебивает: «Голубчик, у нас говорили вот так». И поправлял меня, и поправлял, и поправлял. Вы понимаете? Это был другой язык.

 

Владимир Познер: Ну, допустим, есть язык петербуржцев, верно?

Михаил Шемякин: Да. Ленинградцев. Он отличается от москвичей. В лучшую сторону, конечно. Хотя я сам москвич по рождения.

Хотя сегодня я не знаю, отличается или нет. Сегодня, мне кажется, не очень. Нивелируется все!

 

Владимир Познер: Я очень любил Эрнста Неизвестного, которого недавно не стало. К моему великому сожалению. И я помню одну его фразу, которую вы часто цитируете. Это был его ответ, на то, почему он не остался в Швейцарии, а уехал в Америку. И его ответ о том, что: «Надо выбирать, какой ад лучше». Нигде идеала нет, но для него Америка – это, так сказать, лучший ад из возможных». Рая нет. Для вас тоже?

Михаил Шемякин: Вы знаете, я прожил 10 лет во Франции. И Франция меня удручала. Во первых, своим нежеланием работать, отсутствием динамики. В общем, одним словом – она меня начинала раздражать. И еще, дело в том, что мелкотравчество французов – оно тоже меня удручало.

 

Владимир Познер: Будьте осторожны, я же на половину француз.

Михаил Шемякин: Ну, что поделать, я всегда привык, как говорят в России, рубить правду матку в глаза. И трудно жить в той стране, народ которой ты, в общем-то, тихонечко презираешь.

Поэтому однажды я попал в Нью-Йорк и влюбился в него с первого взгляда. И понял, что я должен жить там. Хотя бы для развития моего искусства.

Читайте 2 часть беседы Михаила Шемякина и Владимира Познера в журнале «Интервью со звездой!»

Читайте 3 часть беседы

Читайте 4 часть беседы