На ежегодном Каннском кинофестивале, который прошел с 17 по 28 мая 2017 года, российский режиссер Андрей Звягинцев получил специальный приз от жюри за свой фильм «Нелюбовь». Вероятно, для того, чтобы получить золотую пальмовую ветвь Канн, нужна «Любовь». Но то, что Андрей Звягинцев – самобытный режиссер, со своим взглядом на мир, он доказал своей «Еленой», «Возвращением» и, в особенности, «Левиафаном». Читайте беседу режиссера Андрея Звягинцева с ведущей Первого канала Екатериной Мцитуридзе.

Екатерина Мцитуридзе (Первый канал): Когда начинаешь большой проект, для режиссёра важен выхлоп его? Или важно, в первую очередь, сказать то, что ты хотел сказать? И в конце, когда ты смонтировал, сказать: «Да, я сказал, что я хотел сказать»?

Андрей Звягинцев: Важно все. Главным образом, процесс. То, как идет процесс — не менее важно, чем то, что в результате получилось. Потому что то, что в результате получилось — ты примерно представляешь себе на предварительном этапе. У тебя есть уже фильм в голове. И когда длительный этап подготовительного периода уже пройден: работа с актерами, работа с текстом, с мизансценами. То есть, приняты все решения.

В общем, съемочный период и монтажный период – это, по сути, говоря, реализация задуманного. Поэтому, ты уже в начале пути знаешь, чего ты хотел сказать. И что, ты надеешься, получилось.

Вот в этот раз, впервые, собственно, было довольно, скажем так, волнительно. Особенно в тот момент, когда вдруг обрушился снег нам на голову. В буквальном смысле слова. Снег выпал 27 или 28 октября, что не бывало за последние, по-моему, 10 или 15 лет.

 

Екатерина Мцитуридзе: Тучи развести руками.

Андрей Звягинцев: И это была катастрофа. Потому что, у нас, как раз, впереди предстоял, длинный довольно съемочный период. Больше, чем две календарных недели, на что мы надеялись – вся середина ноября. Мы надеялись, что мы снимем, что называется, натуру – осень.

Все натурные съемки у нас — были отброшены на неопределенное будущее. Потому что, совершено никто не мог предсказать, что весна нам даст эту возможность. Весна, я имею в виду, ранняя весна. Как это и было, как это и случилось.

25 марта мы почуяли, что снег, в тех местах, где мы снимали – растаял. И что мы можем спокойно выйти и снять картину. Правда, это было тоже не спокойно. Мы очень плотно работали. И, фактически, последние кадры, последний съемочный день был — 9 апреля. И те материалы, которые мы снимали 9 апреля, они просто не вошли в предварительную черновую копию, которую мы отправили днем. А следующим же днем, 10 апреля мы отправили фильм в Канны.

Екатерина Мцитуридзе: В Париж?

Андрей Звягинцев: Да, ну, то есть, в Париж. По сути, они нам сделали такой невероятный подарок, продлив срок приема картин. 10-го числа они смотрели наш фильм. А 13 апреля, утром, вы знаете, что уже объявляли конкурную программу Каннского кинофестиваля 2017.

И вот, я сказал о том, что после трудностей на производственном этапе, я впервые ощутил невероятно странное ощущение – разваливающегося фильма. То есть, когда я сел монтировать, я должен был смонтировать то, что было снято. За неимением, всего на всего, 15 минут полезного хронометража (то есть, был 1 час 45 минут). Из этого, казалось бы, можно сложить фильм. Но фильм не складывался – это было очевидно. Там не было очень важных частей, очень важных моментов, как потом выяснилось. И у меня было ощущение отчаяния. Отчаяния от того, что я пытаюсь, если переносить на язык диалога, сказать фразу… А она — никак не клеиться. То есть, в ней нет…

 

Екатерина Мцитуридзе: Жизни, как бы, да?

Андрей Звягинцев: Нет того напряжения, смысла… И выпадают какие-то не артикулированные, какие-то, очень важные, моменты.

И я смотрел на фильм — как на распадающуюся, на моих глазах, вещь. И благо, что после этих съемок, мы быстро очень быстро (в течение двух суток, наверное) смонтировал эти 15 минут в черном варианте. И я уже понял, что фильм, наконец, стал на ноги.

Екатерина Мцитуридзе: Вы не можете, например, условную натуру перенести внутрь? И тот же смысл вложить?

Андрей Звягинцев: Нет. Это невозможно. Это связано с погодой. Вот там, как раз… Вот вы увидите фильм — поймете, о чем речь. Потому что, там идут поиски пропавшего мальчика. И, собственно, вот этих частей и не было. А все поиски были натурные. Натурные съемки, да. Лес, озеро, река, окрестности вокруг дома – все это было заснежено. И мы не могли снимать. Вообще говоря, в тот момент, когда с тобой что-то случается и тебе кажется, что это – катастрофа, то ты из своей точки смотришь на происходящее. И ты, изнутри своего, скажем так, короткого взгляда, думаешь, что все пропало. А потом приходит понимание, что, на самом деле с фильмом произошла удивительная вещь. Тот снег, который выпал 27-го и 28-го числа, когда я не хотел останавливать съемочный процесс… Как тот страус, который прячет голову в песок. Хотел уйти от очевидности, что этого делать нельзя. И продолжал снимать. Два или три эпизода — мы сняли под снегом. Я понимал, что либо весной мы переснимем это без снега, либо этот снег, каким-то образом, нам пригодится в картине. И в результате, этот снег, выпавший преждевременно, создал еще какое-то, дополнительно удивительное ощущение картине. Изначально, мы планировали, что в эпилоге фильма, действия и события происходят спустя два года после основных. Это, буквально, последние несколько, 5-6 минут фильма. Вот это было у нас, спустя два года и в зимний период. И все там было схвачено снегом. А тут — в фильм ворвалась реальность, промысел. Я, в общем, не знаю… Как будто, кто-то, вместо нас, добавил некоторого художественного решения в наш фильм.

 

Екатерина Мцитуридзе: Ведь получается, что и фильм о том, что люди преодолевают какие-то свои проблемы. И сталкиваются с определенными обстоятельствами, которые выше их.

Андрей Звягинцев: Ну да. И фильм с этим столкнулся.

Екатерина Мцитуридзе: Может быть, это действительно и было какое-то…

Андрей Звягинцев: Может быть, вторжение. Фильм рассматривает коллизию, катастрофу внутри семьи. Может быть, это громко сказано, но люди расстаются. Ну, катастрофа привычного уклада жизни: 13 лет вместе, 12 лет ребенку… И вот, муж и жена не находят возможным жить вместе. Никаких сил, никакой энергии к созидательности. И к попытке преодолеть трудности. Они просто расстаются, причем довольно жестко смотрят друг на друга. И на весь опыт прожитого. Люди сталкиваются с этой ситуацией. И мы начинаем в этой точке. Фильм начинается, собственно, с того, что они в этом состоянии, почти, что называется, «на чемоданах». Они продают квартиру и расстаются навсегда. Ну, а дальше — я не буду рассказывать. Пусть зрители придут в кинотеатр и увидят сами.

 

Екатерина Мцитуридзе: Мы выложили трейлер вашего фильма, у меня в инстаграме. И многие спрашивают: Будет ли там трагический финал или, все-таки, рассчитывать на хэппи-энд? Ну, вот чуть-чуть, хотя бы, можно сказать? Такую надежду даем?

Андрей Звягинцев: Вы знаете, в конкурсной программе Каннского фестиваля Михаэль Ханеке в этом году с картиной «Хэппи-энд». Я так думаю, что все кто знают хорошо этого режиссёра, почти убеждены, что это — ироническая фигура речи. На вряд ли там будет хэппи-энд.

Хэппи-энд – это поблажка какая-то. Такая протянутая в зал рука: Дескать, ребята, вот возьмите мою руку. И я вас сейчас, к финальным титрам протяну, и мы с вами увидим небо в алмазах. Это, как бы, ложная надежда. Я не верю в такие финалы.

Или, по крайне мере, не во всех случаях. Крайне редко бывает так, чтобы очень серьезный фильм, который говорил бы о правде жизни, отбрасывал бы в финале какую-то такую тень. Дескать, что на самом то деле все будет хорошо. Я не верю в такие финалы. Уж, по крайне мере, в тех историях, которые рассказываю – я не вижу возможности закончить ее как-то по-другому.

Екатерина Мцитуридзе: Как вы интересно ответили! Но вы не верите в своих историях — я понимаю, да. Потому что, изначально заданные у вас обстоятельства: герои, вся эта ситуация – она развивается психологически так, как должна развиваться.

Андрей Звягинцев: Да, и она просто смягчает. Такая концовка, которую вы называете хэппи-эндом, смягчила бы ту горькую пилюлю, которую необходимо употребить.